Анна Марголин

Единственная дочь просвещённого отца

Роза Лебенсбойм родилась 21 января 1887 года в Брест-Литовске - городе, который на идише называли Бриск. Она была единственным ребёнком Двойре Лее, урождённой Розенблюм, и Менахема Лебенсбойма. Отцовская фигура определила её раннюю жизнь почти полностью.

Менахем Лебенсбойм в юности слыл вундеркиндом и хасидом, а затем, как это часто случалось в его поколении, перешёл к идеям Хаскалы - еврейского Просвещения - и стал сионистом, заметным в кругах Бреста, Одессы и Варшавы. Свою дочь он воспитывал не по обычаю местечка, а по собственной программе: она получила европейское светское образование, читала на нескольких языках и училась в еврейской гимназии в Одессе.

Детство её было подвижным. Семья ненадолго жила в Кёнигсберге и Одессе, а после развода родителей Роза перебралась в Варшаву, где обосновался отец. Такая биография - редкость для еврейской девушки того времени: обычно образование девочки заканчивалось домашней грамотой и подготовкой к замужеству.

Бриск, который она покинула

Брест конца XIX века был крупным еврейским центром: по переписи 1897 года здесь жило больше тридцати тысяч евреев - около двух третей населения города. Он славился раввинской учёностью: в те же годы Хаим Соловейчик создавал здесь брискерский метод изучения Талмуда, привлекавший учеников со всей Восточной Европы.

Но в этом городе шла и другая жизнь. Через Брест проходили железные дороги, здесь стояли крепость и гарнизон, работали типографии, лавки, мастерские. Хаскала, сионизм, социалистические кружки, споры о языке - иврит, идиш или язык страны - всё это доходило сюда так же быстро, как в Варшаву или Вильно. Дом Менахема Лебенсбойма принадлежал именно к этой, новой части города.

Роза уехала из Бреста ребёнком и в дальнейшей жизни возвращалась к нему редко. Однако современник и критик И. И. Сигал, разбирая её стихи, заметил в них отпечаток многоязычной, пограничной среды Бриска - города, где сталкивались традиция и европейская культура. Именно из этого столкновения выросла её собственная манера: очень еврейская по языку и очень европейская по строю мысли.

Америка в девятнадцать лет

В 1906 году отец отправил девятнадцатилетнюю Розу в Америку - предполагалось, что она подготовится к университету. Университета не случилось. Вместо аудиторий она попала в интеллектуальную богему нью-йоркского Ист-Сайда и осталась там.

Ключевой фигурой этого мира был Хаим Житловский - философ, теоретик еврейского национального возрождения на идише и один из самых влиятельных умов эмигрантской среды. Роза стала его секретарём и через его круг вошла в еврейскую печать. Первый её рассказ вышел в анархистской газете «Фрайе арбетер штиме» - «Свободный голос труда», где она затем работала секретарём редакции и печатала прозу под псевдонимом Хава Грос.

Так началась двойная жизнь, которая продлится десятилетия: публичная - газетная, деловая, под разными именами, и скрытая - поэтическая, о которой долго не знал никто. Псевдонимы не были кокетством. Женщина в еврейской печати начала века была явлением исключительным, и имя приходилось выбирать так, чтобы оно не мешало читать написанное.

Варшава, Палестина и разрыв

Между первым приездом в Америку и окончательным переселением прошло семь лет непрерывного движения. Она жила в Лондоне, где сблизилась с кругом Петра Кропоткина, провела около двух месяцев в Париже, затем в 1910-1911 годах работала в Варшаве. Там она встретила ивритского писателя Мойше Ставского, уроженца Антополя под Брестом, и вышла за него замуж.

Супруги уехали в Палестину. 28 ноября 1911 года в Тель-Авиве родился их сын Нааман. Тель-Авив тогда был крошечным новым поселением на песках у Яффы: несколько улиц, десятки домов, никакой литературной среды. Для женщины, привыкшей к редакциям Варшавы и Нью-Йорка, это была полная изоляция.

Брак распался. Марголин вернулась в Варшаву, оставив мужа и маленького сына, а весной 1913 года уехала в Нью-Йорк, который стал её домом до конца жизни. Ставский остался в Палестине, позднее переменил фамилию на Стави и приобрёл известность как прозаик, писавший о жизни арабской деревни.

Долгое время считалось, что связь с сыном оборвалась совершенно. Позднейшие исследования показали иначе: переписка с бывшим мужем продолжалась, он рассказывал ей об экзаменах мальчика по математике и английскому, о том, как тот растёт. Разлука с ребёнком осталась незаживающей раной её жизни - и одним из ключей к горькому тону её поздних стихов.

«В женском мире»: профессия журналистки

Вернувшись в Нью-Йорк, Роза Лебенсбойм пришла в только что основанную ежедневную газету «Тог» - «День». С 1914 года она была её сотрудницей, а с 1920-го входила в редакционную коллегию. Для женщины в еврейской прессе того времени это была необычайно высокая позиция.

Она вела еженедельную колонку «Ин дер фройен-велт» - «В женском мире» и ездила по Европе как корреспондент, писавшая о положении женщин. Часть материалов выходила под её собственным именем, часть - под псевдонимами Клара Левин и София Брандт. Кроме журналистики, она писала критику и прозу.

Эта работа была не подработкой рядом с «настоящим» творчеством, а профессией, которой она владела в совершенстве и которая кормила её всю жизнь. Она же дала ей то, чего не даёт литературный салон: знание города, редакции, чужих судеб, языка улицы. Нью-Йорк в её стихах - не декорация, а плотная, шумная, физически ощутимая среда.

Рождение Анны Марголин

Стихи она начала печатать в самом начале 1920-х годов и почти сразу выбрала для них отдельное имя. До осени 1920 года в печати существовала Роза Лебенсбойм; затем появилась Анна Марголин, и всю свою поэзию она подписывала только так.

Псевдоним был осознанным жестом. «Анна Марголин» звучала по-европейски, светски, отстранённо - в отличие от очень еврейского, местечкового имени Роза Лебенсбойм. Исследователи видят в этом главный приём её поэтики: за изящной маской постоянно угадывается спрятанное лицо, а само несовпадение имени и биографии становится темой стихов.

В 1923 году она составила и выпустила антологию «Дос идише лид ин Америке» - «Еврейская песня в Америке», обзор поэзии на идише по эту сторону океана. Её собственные стихи выходили в нью-йоркских журналах «Найе велт», «Най-идиш», «Ин зих», «Цукунфт», «Дос найе лебн», «Идиш», а также в варшавских «Литерарише блетер». Дворе Фогель переводила её на польский.

При этом Марголин не принадлежала ни к одной группе. Рядом работали «Ди юнге» с их культом чистой красоты и «Ин зих» - интроспективисты с их программной свободой стиха, но она не вошла ни в тот, ни в другой лагерь и не состояла ни в одной партии. Её независимость была тем же жестом, что и псевдоним: она предпочитала говорить от себя и за себя.

«Лидер», 1929: одна книга на всю жизнь

В 1929 году в Нью-Йорке вышла книга «Лидер» - «Стихи». Восемьдесят стихотворений на ста сорока с небольшим страницах. Это была единственная поэтическая книга, изданная Анной Марголин при жизни.

Сборник построен как последовательность разделов: «Корни», «Я твой покой и я твой меч», «Запечатанные уста», «Солнце, асфальт, дороги», «Мария», «Образы». Такое членение задаёт движение от происхождения и памяти к любви, молчанию, городу и, наконец, к чужим голосам, от лица которых она говорит.

Открывающее книгу стихотворение «Их бин гевен амол а инглинг» - «Я была когда-то юношей» - сразу заявляет её главный приём. Голос стихотворения принадлежит мужчине, живущему в античном мире: он слушает Сократа, любуется афинскими торсами, позднее слышит за вином рассказы о «слабаке из Назарета» и «дикие истории о евреях». Женщина-поэт говорит через мужскую маску, еврейская поэтесса - через греческую и римскую древность. Само слово «инглинг» в идише не существует: она собрала его из «ингл» - мальчик и «юнг» - молодой, добавив суффикс, более привычный английскому уху.

Отдельный цикл из восьми стихотворений посвящён Марии - матери Иисуса. Для поэтессы, писавшей на идише, обращение к этому образу было почти вызовом. Но Марии в цикле - не богословские фигуры, а женщины: любящие, испуганные, гордые, одинокие. Через самую чужую маску Марголин говорит о самом своём.

О чём эти стихи

Марголин писала о вещах, которые в еврейской поэзии того времени редко произносились вслух женским голосом: о желании и страхе перед ним, о одиночестве в переполненном городе, о тревоге, о том, как трудно быть собой, когда каждое имя оказывается маской.

Её стих не декламационный и не напевный. Он короткий, жёсткий, часто оборванный на полуслове, с резкими переходами от нежности к сарказму. Городские мотивы у неё физичны: солнце, асфальт, дороги, шум - Нью-Йорк 1920-х годов входит в стихи не как символ, а как ощущение под ногами и на коже.

Вторая её постоянная тема - двойственность. Женщина, идущая «в тени твоей жизни» с покорно опущенными глазами, признаётся, что по ночам бродит с ветром и «взлетает в слове и грехе». Такое совмещение подчинения и бунта в одном коротком стихотворении и есть её фирменная интонация.

Третье - обращение к чужой культуре как к собственной. Античность, христианские образы, европейская лирика Верлена, о которой она прямо упоминает, - всё это входит в её стихи не цитатами эрудита, а материалом личного опыта. Она была человеком, которому европейская культура принадлежала по праву чтения, и настаивала на этом праве.

Молчание после книги

Марголин ждала от «Лидер» многого. В писательских кругах книгу приняли тепло: критик Арн Цейтлин писал о её «умирающе-человеческих, мерцающих, пристально глядящих, больных глазах» и о еретически-религиозном строе её лирики, сравнивая манеру с Верленом; И. И. Сигал отмечал, как она превращает обычный опыт поколения в «пейзаж мастерства и поэзии». В Варшаве о ней писали с воодушевлением.

Но широкого признания, на которое она рассчитывала, в Америке не последовало. После выхода книги Марголин напечатала ещё шесть стихотворений; последние появились в 1932 году. Затем она замолчала. Писать не перестала - перестала публиковать.

Последние два десятилетия её жизни прошли почти в затворничестве. Она жила с поэтом Рувном Айзландом, с которым была вместе с 1919 года; он оставался её ближайшим человеком и позднее написал о ней воспоминания. Из литературной жизни Нью-Йорка она ушла почти полностью, и для нового поколения читателей её имя стало полулегендой.

Эпитафия, написанная за двадцать лет до смерти

В 1932 году, сорока пяти лет от роду, Марголин написала стихотворение «Эпитафия». За два-три года до смерти она попросила Рувна Айзланда высечь его на её надгробии.

Стихотворение говорит о женщине, растратившей свою красоту «на мусор, на ничто»; о том, что она то ли сама желала, то ли просто позволила себе печаль и «семь ножей боли», расплескав священное вино жизни. Заканчивается оно обращением к прохожему: пожалей и молчи, ничего не говори.

На камне высечен не весь текст - две первые строки с телесным образом были опущены. Но и в усечённом виде это редкий документ: поэт заранее пишет приговор собственной жизни и распоряжается им как последним произведением. Марголин умерла 29 июня 1952 года в Нью-Йорке, в возрасте шестидесяти пяти лет, и была похоронена на кладбище Маунт-Кармел в Глендейле.

Суровость этой самооценки не следует принимать за окончательный вердикт. Она отражает состояние человека, замолчавшего на двадцать лет и уверенного, что его не услышали. История распорядилась иначе.

Возвращение через полвека

Судьба наследия Марголин - почти зеркальное отражение её прижизненной судьбы. Женщина, ушедшая из литературы в убеждении, что осталась незамеченной, сегодня прочно входит в канон поэзии на идише.

Решающим стало двуязычное издание «Лидер», подготовленное переводчицей Ширли Кумове: оригинальный текст и английский перевод под одной обложкой, с обширным биографическим введением. Книга получила канадскую еврейскую литературную премию имени Хелен и Стэна Вайн и вошла в число финалистов National Jewish Book Award. В 2022 году вышел сборник её прозы «During Sleepless Nights and Other Stories» в переводе Дэниела Кеннеди - читатель впервые увидел Марголин-рассказчицу.

Параллельно её стихи вошли почти во все крупные антологии поэзии на идише в английских переводах, а академические исследования - прежде всего работы о цикле «Мария» и о поэтике маски - сделали её постоянным предметом университетского чтения. Отдельная линия внимания идёт от исследователей женского письма: Марголин оказалась одной из немногих, кто в 1920-е годы говорил о женском опыте без сентиментальности и без оправданий.

Что она сделала для литературы

Первое: она доказала, что поэзия на идише способна на европейский модернизм без потери собственного языка. Её стих отсылает к античности, к французской лирике, к городской культуре XX века - и при этом остаётся стихом на идише, а не переводом чужой манеры.

Второе: она ввела в эту поэзию женский голос, говорящий о желании, страхе и одиночестве прямо, без просительной интонации. До неё женское письмо на идише чаще существовало в отведённой ему нише - материнство, семья, благочестие. Марголин из этой ниши вышла, и её за это долго не могли простить.

Третье: она сделала маску полноценным художественным инструментом. Псевдоним, мужской голос, античный персонаж, Мария - всё это не игра в переодевание, а способ сказать о себе то, что от собственного имени сказать невозможно. Такой приём в еврейской поэзии её времени практически не имел аналогов.

Наконец, парадокс её биографии сам стал частью литературной истории: одна тонкая книга, двадцать лет молчания и посмертное признание масштаба, которого не было при жизни. Это напоминание о том, как ненадёжно совпадают признание и качество написанного.

Почему Анна Марголин важна для Брестчины

Брест дал мировой культуре немало имён, но женских среди них немного - и это не случайность, а следствие того, как была устроена жизнь еврейской и христианской провинции XIX века. История Розы Лебенсбойм ценна прежде всего тем, что показывает исключение и его цену.

Её путь начался с решения отца дать дочери такое же образование, какое давали сыновьям. Гимназия в Одессе, языки, чтение вместо приданого - и в результате девятнадцатилетняя девушка из Бреста оказывается в Нью-Йорке секретарём одного из ведущих еврейских мыслителей эпохи, а затем в редколлегии крупной газеты. Ни один из этих шагов не был для женщины её происхождения нормой.

Вместе с Менахемом Борейшо, родившимся в Бресте годом раньше, Марголин образует редкую для одного города пару: два уроженца Бриска, ставшие заметными поэтами на идише в Америке. Оба ушли из города подростками, оба писали на языке, который сегодня почти не звучит на брестских улицах, и оба принадлежат к поколению, успевшему описать восточноевропейский еврейский мир до его гибели.

Наконец, её биография возвращает Бресту ту часть его прошлого, которую труднее всего восстановить по документам: не статистику общины и не список синагог, а атмосферу дома, где отец-хасид становится сторонником Просвещения и решает учить дочь по-европейски. Из таких домов выходили люди, изменившие культуру далеко за пределами Полесья. Анна Марголин - одна из них.